Бондаренко А. Ф. «Народное целительство»: психологический анализ феномена / в кн. Психологическая помощь: теория и практика. – Изд. 3-е, испр. и доп. – М.: Независимая фирма «Класс», 2001. – С. 303-316.

«НАРОДНОЕ ЦЕЛИТЕЛЬСТВО»:

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА

По многочисленным просьбам принимает известная знахарка и спасительница Ирина.

Как специалист в области народной и нетрадиционной медицины, на­родный целитель Ирина, имеющая аттестационно-экспертное заклю­чение УАНМ №2740 от 14. Об. 1999 г. и специальное разрешение Мин­здрава Украины № 00126 от 31. 08. 1999 г., проводит также индивиду­альный прием. Методом биоэнергоинформотерапии она оказывает опосредованное воздействие, способное оживить через подсознатель­ную сферу матрицы нормы памяти. При этом воздействие концент­рируется на организме в целом, что позволяет «запустить» внутрен­нюю фармакологическую систему человека. В ответ на словесно-энер-гетическое воздействие, которое несет лечебные импульсы, организм начинает самостоятельно бороться с болезнями.

Лицензия Минздрава № 25630-ЮЗ от 22. 01. 99 r. (Реклама из газеты РЮ, №2, январь, 2001 г.)

Из того, что не все способны понять психологию, вовсе не следует, что психология не способна понять всех.

Из частной беседы

Анализ состояний сознания социума, оставаясь проблемой хронически актуальной, вряд ли будет когда-либо обеспечен грантами по той простой причине, что организации, финансирующие психологические исследова­ния, заинтересованы прежде всего в полезной или потенциально утилизи­руемой информации. Изучение массового общественного сознания постсо­ветских граждан если и представляет какой-либо интерес, то скорее для тех, кто не имеет финансовых средств в силу преобладания инстинкта лю­бознательности над инстинктом любостяжательства или же для тех, кто предпочитает держать финансирование подобных исследований в тайне.

Изучение феномена «народного целительства» и фигуры «народного целителя» на постсоветском пространстве принадлежит к подобной тематике. Легче предположить финансирование вызывания к жизни этого явления, чем субсидирование его разоблачения. Между тем представляется необхо­димым хотя бы в общих чертах дать научную характеристику этой мифо­логической креатуре общественного сознания последних десятилетий XX века не столько даже из научного любопытства, сколько из чувства про­фессионального сострадания и к обществу, и к самой науке. Безусловно, профессиональные психологи вправе не замечать ни народных целителей, ни астрологов, ни прочих профессиональных распространителей слухов и предрассудков, отнеся их к разряду своеобразных артистов лганья как жанра, у которых есть своя публика.

Можно занять и другую позицию, так сказать, прагматическую: людям помогает, и слава Богу. Беда в том, что позиция эта весьма уязвима. Ведь снимают стресс, улучшают самочувствие и домашние животные, например, кошки. Но им же не выдается лицензия Минздрава, в которой официально засвидетельствованы столь широко признанные способности домашнего любимца.

Вот почему нравственный долг перед наукой и перед людьми, с уважением относящимися к ней, не может не побуждать профессионального психоло­га к ясной мысли и свободному высказыванию о психосоциальной сущнос­ти упомянутых явлений с тем, чтобы, отквалифицировав их надлежащим образом, обозначить границы – и исторические, и психологические – са­мого феномена. Восстанавливая тем самым референтную норму научного объяснения и понимания данной психосоциальной феноменологии.

В преддверии анализа имеет смысл обратиться к двум равнозначным истокам генезиса самого явления «народного целительства»: к этимологии процесса (вещи) и к этимологии словосочетания (имени).

Как мы все (имеются в виду взрослые) хорошо помним, массовые телесеансы с участием «целителей-экстрасенсов» начались в конце 1980-х, на изло­ме политики так называемой «перестройки», явившейся своеобразным ито­гом грандиозного формирующего эксперимента, именовавшегося по раз­ным поводам то «перековкой», то «закаливанием стали», то «поднятием це­лины» и прочими индустриально-аграрными метафорами, семантическая функция которых заключалась в эвфемизации процессов репрессирования познавательной способности личностного сознания, а закономерным ито­гом явилась констатация на уровне языковой формы, что «построено не то». Прямо как в украинской сказке: кузнец ковал-ковал железку, потом опустил ее в воду, но кроме неприятного шипящего звука ничего из этой ковки не вышло.

До конца восьмидесятых единственной публичной фигурой, олицетворявшей не то что санкционированную свыше, но как бы молчаливо дозволен­ную и допущенную до общения с массами возможность личного и свобод­ного реагирования на общие и частные события, был и оставался, даже после своей кончины, артист легкого жанра, выступавший под броским псевдонимом Вольф Мессинг.

Собственно говоря, уже сам этот псевдоним, явно сочетавший в себе германскую идентификацию имени (Wolf) и отдаленную аллюзию на древнееврейское «messiah» концентрировав в себе, как в фокусе, некое средото­чие мистических сил, таящих залог свершения пресловутого чуда, компенсаторным ожиданием которого (а что собой представляет вера, как не пре­дельно интенсивно переживаемое-ожидание чуда?) издавна были проник­нуты былины, сказки и утопии русского, как, впрочем, и любого другого этноса.

Загадочная сила имени, диктующая магическому сознанию строжайший запрет на его произнесение (запрет на произнесение собственного имени во многих варварских культурах; запрет на произнесение имени Бога в иудейской традиции; «не поминай Господа всуе» в православной и т.д.), имеет и свою оборотную сторону: огромную суггестивную, побудительную мощь. Устрашающие клички индейских вождей, средневековых рыцарей, не говоря уже о прозваниях королей, царей и императоров, служили некой важной миссии: внушать ужас и безграничное, до потери чувств, прекло­нение не только перед ликом, но и перед именем властелина. Не трудно вообразить, кто бы занял место «отца всех времен и народов» при той же логике социальных событий в России, выбери в силу житейских обстоя­тельств Лейба Бронштейн себе звучный и богатый металлургическими ас­социациями псевдоним «Сталин», а Иосиф Джугашвили – невнятный для русского слуха псевдоним «Троцкий», лишенный всяких намеков на про­цессы обработки металлов и их качество. Ведь магический компонент так или иначе в общественном сознании присутствует всегда.

Здесь целесообразно небольшое отступление. Не знаю, существуют ли исследования, посвященные истории псевдонимов на Руси, но зато доподлин­но известно, что в дореволюционной России множество людей, за исключе­нием разве что родовитой знати да уважающих себя разночинцев, свои собственные фамилии не жаловали. Не жаловали до такой степени, что в первые послереволюционные годы советское правительство, почти поло­вина членов которого носила вымышленные имена, издало специальное распоряжение или, как тогда выражались на французский манер «декрет», т.е. предписание, великодушно позволявшее всем, имеющим неблагозвуч­ные фамилии, заменить их на более приемлемые. Так исчезли многочис­ленные Дурново, Остолоповы, Нетудыкорыты, а на смену им пришли дале­кие от прозвищ (ср. «'пр1звище») соплеменников, но зато благозвучные и приятные во всех отношениях Гладковы, Умновы, Светловы и – далее от имени в основе слова. Впрочем, это решение революционного правитель­ства не было оригинальным. Оно лишь воспроизвело на новом историчес­ком этапе русскую традицию отдавать предпочтение броскости и красивос­ти в противовес глубине и подлинности. Отказ от собственной фамилии, распространившийся, подобно эпидемии, в конце XIX – начале XX века, в России особенно заметен по псевдонимам антиправительственных заго­ворщиков и так называемых «пролетарских писателей». Легко предполо­жить, что все самопереименованные (Горький, Скиталец, Бедный, Голодный, Ленин, Сталин, Каменев, Зиновьев, Киров и, по-видимому, ранее всех – Герцен) склонны были объяснять необходимость клички требованиями конспирации или же предельной экспрессивностью выражения народных страданий. Позволю заметить, однако, что подобные рационализации кри­тики не выдерживают. Не только потому, что полиция и без того дегко идентифицировала новоименованного, но и потому, что в глаза, к со­жалению, бросается другое: сугубо психоаналитическая подоплека конф­ликта отца и сына, который, кстати говоря, совершенно не вытекает из русско-греческой православной традиции в отличие от традиции римско-католической, где этот конфликт запрограммирован изначально структурой Святого семейства, что, собственно, и отражено в учении 3. Фрейда. Следовательно, если предположить, что принятие того или иного псевдонима обусловлено не просто инфантильным желанием выдать себя за кого-либо иного, только не за сына своих родителей, а, скажем, за устремленного к высокой миссии носителя идеи, и что на самом деле предпочтение псевдо­нима является результатом разрыва связи с родом, семьей, домом, то впол­не резонно возникает вопрос о глубинной мотивации такого выбора.

Стоит, однако, внимательнее отнестись к направлению деятельности и ее последствиям как итогу выбора, и ответ оказывается ближе, чем можно было предположить. Всякий раз, когда мы имеем дело с отречением от отцовского рода в форме отказа от фамилии отца, мы сталкиваемся с осоз­нанным или замещенным конфликтом отца и сына, который свойствен не истинно православной, т.е. деструктурированной в этом смысле, семье. Выраженная пусть не в форме явного противостояния, а в форме нелюб­ви, в форме сыновьего желания отречься от отца, превзойти его, своеоб­разно отомстив либо за факт своего незаконного рождения (Герцен), низ­кого происхождения (Сталин), за отцовский отказ от жены, сыновьей ма­тери (Горький), утверждающее нежелание идентифицироваться с лично неприятными этническими (калмыцкими) корнями отца (Ленин), эта тен­денция вела к компенсаторному утверждению себя самого в качестве отца: родоначальника (пролетарской литературы. Горький), создателя (первого в мире государства рабочих и крестьян, Ленин), собственно отца (всех времен и народов, Сталин), а также к появлению многочис­ленных «батек», заправлявших романтизированными отрядами поющих психоаналитическую балладу отречения и конфликта: «Я хату покинул, пошел воевать». Если в духовном плане конфликт с отцом выражался в богоборчестве, в конфликтах с властью и законом, то в практическом ас­пекте, естественно, – в убийствах или подстрекательстве к ним. Ведь в основе данного конфликта лежит чувство мести и темное желание господства, не просветленное любовью и милосердием, передающимися от отца к сыну, так же как от сына к отцу – благодарностью и ощущением защищенности и заботы.

Не вдаваясь в психологическую подоплеку этой тенденции, отметим лишь следующий момент, сопутствующий склонности или потребности изменить отчую фамилию на измышленную. Прежде всего это служебная или дикту­емая образом жизни необходимость в отделенности от мира, от публики, которая всегда была ярко выражена у служителей культа и театра.

Принимающие монашеский обет, принимают и новое имя. Одним из указов, не упомню уже точно какого российского самодержца (который позже скопировало революционное правительство), было высочайше поведено изме­нить неблагозвучные фамилии приходских священников на ласкающие слух паствы. С этой целью воспользовались близостью дня крещения имя­рек к религиозным праздникам или простым наделением выпускника се­минарии носительством высоких церковно окрашенных качеств. Так среди русского священства появились сотни Спасских, Рождественских, Богоявленских, Добролюбовых, Милосердовых и пр. Подобную же функцию, толь­ко с выраженным компонентом эпатажа, выполняли и выполняют говоря­щие псевдонимы актеров и артистов (всех этих лад дэнс, аллегровых, ма­донн и прочих астрай).

Особенностью «псевдо» (мнимых, ненастоящих) самоназваний всегда была их особая связь с социумом, проявлявшаяся либо в желании определенного воздействия на него, либо в подчеркивании отделенности от него, либо в нарочитом усилении функции идентификации с ним посредством эксплуа­тации семантико-морфологических структур языка.

В этом отношении словосочетание «Вольф Мессинг» было столь же однозначно в своем векторе воздействия – отделенности, сколь, например, словосочетание «Тарапунька и Штепсель» в векторе воздействия (смехово-го) – тождества. Псевдорусские или даже псевдоанглийские самонаиме­нования тружеников эстрадного жанра не выдерживают, впрочем, никако­го сравнения с вышеупомянутым, не от мира сего, Вольфом Мессингом по причине того, что человек, носящий этот псевдоним, не просто «далек от народа», но противостоит «народу», стоит вне и над «народом», (толпой), снисходя к нему лишь иногда на специальных действах-представлениях.

В эпоху, когда артист под псевдонимом Вольф Мессинг покорял обескураженную публику, самим фактом своего существования опровергая пре­дельно формализованный рационализм насаждаемого государством «един­ственно верного» сознания, на общественной арене в каком-то спешном порядке стали возникать другие фокусники, рядом с которыми для обеспе­чения наукообразия и контролируемости ситуации всегда маячила если не фигура представителя ученого мира (как правило, из технических наук), то пытливого журналиста, пишущего на паранаучные темы. Внезапно воз­ник феномен Розы Кулешовой, кожей пальцев различавшей цвета и даже якобы читавшей ладонями. Затем, в середине семидесятых, ярким светилом на страницах газет засияло имя целительницы Джуны (уже просто отбро­сившей длинную фамилию Давиташвили за ненадобностью, как указание на земную локализацию происхождения и этническую принадлежность), которая якобы обладала уникальной способностью исцелять страждущих, даже не прикасаясь к ним, чем превзошла, кстати говоря, самого Христа, который, по свидетельству евангелистов, исцелял все же прикосновением. Таким образом, если до появления в массовом сознании образа Джуны было известно, что миром (по меткому замечанию Р. Барта) одним мановением пальца могли управлять лишь боги или гангстеры, то теперь этих заправил общественного Олимпа потеснили разношерстные целители от народа. Когда же вышеупомянутые фигуранты оккупировали арены стади­онов, страницы газет, радиостудии и воцарились на телеэкранах, обще­ственное сознание помутилось. Этому помешательству сопутствовало два явления. Явление говорящей головы без имени, просто с фамилией (Каш-пировский) и явление молчащей головы, мягко помавающей рукой, с име­нем и фамилией, сочетание которых вошло в долговременную память пуб­лики, как горячий нож в теплое масло: Алан (нечто очень далекое, возмож­но, кавказской этимологии) и Чумак (более чрм родное, говорящее слово).

Десятки, сотни тысяч людей без различия пола, возраста и социального положения прильнули к экранам телевизоров, в спешном порядке выставляя перед ним стаканы, бидоны и кастрюли с водопроводной водой, не говоря уже о косметических кремах и прочих жидких или полужидких субстанци­ях. Толпы людей хлынули в киноконцертные залы на сеансы и на прием к новоявленным целителям от народа, имя же им легион, в надежде вывести бородавки, избавиться от седин, вернуть себе мужей (жен, понятно, зака­зывали вернуть гораздо реже) и даже найти пропавших без вести. Этот на­плыв толп можно будет сравнить через несколько лет с толпами, осаждаю­щими посольства зажиточных стран, когда прозревшие граждане в таком же массовом порядке предпочли подаянию словом подаяние хлебом.

Венцом всей этой вакханалии стало предъявление обезумевшей публике слепой, но громко говорящей, пожилой женщины по имени (фамилия, разу­меется, в таких случаях ни к чему) Ванга, обитавшей в каком-то далеком от столбовых дорог цивилизации болгарском селе. В Болгарию потянулись паломники из числа выездных тогда журналистов и народных (!) артистов за сладким чудом разгадки прошлого и прознания будущего. После пуб­личного засвидетельствования общенародным любимцем Вячеславом Тихо­новым того факта, что Ванга совершенно необъяснимым образом объявила, откуда у него на руке часы, подаренные ему первым космонавтом (о чем, естественно, кроме бывшего Штирлица, не знал никто), стало совершенно очевидно: встреча двух исполинов популярности – народного артиста и безродной предсказательницы – дала миру социализма новый жанр: бала­ган абсурда.

Этот жанр действительно оказался новым для нескольких поколений советских людей. Здесь не было авторских пьес, как в театре абсурда. Не было эстетического удовольствия от безупречной иллюзии волшебства, как в цирке. Не было даже пошловатого веселья, как в ярмарочном балаганчике начала века. Здесь проделывали фокусы и трюки, в которых зри­тель, он же статист, оставался не только одурачен, не только обобран, но и унижен. Здесь не покупалось удовольствие, а отнимались деньги вместе с человеческим достоинством. Догадывались ли об этом люди? А если не догадывались, то что же произошло с массовым сознанием? Произошло то, что прививка контролируемой толики иррационализма к рационально репрессированной способности самостоятельного рассуждения не выпол­нила предназначавшейся ей функции иммунизации. Беззащитное в своей стерильности сознание социума, из которого десятилетиями вытравлялось личностное «Я», личностный взгляд на мир, пало жертвой прививочной дозы мистики.

Собственно говоря, балаган абсурда существует и существовал всегда там, где существовали игорные дома и дома терпимости, тотализаторы и карточные шулера, простофили и ловкачи. Новым для нашего социума яви­лось только то, что до краха тоталитарной идеологии единственным моно­полистом, распоряжающимся рынком общественного сознания, было госу­дарство. Но как только государственная монополия на водку и идеологию была отменена, бесчисленные толпы торговцев «духовным товаром» ринулись застолбить себе место на необозримых просторах, заселенных непуганными славянскими душами, у которых вначале отняли свободу выстра­ивать собственные смыслы жизни, а потом приучили к тому, что смысл (притом один-единственный) задается извне, мудрым руководством. Те­перь, когда оказалось, что смысл можно еще и купить – недорого в виде слов и обещаний, дорого – в виде вещей и недвижимости, народ подался в потребители товара для души, по сходной цене, не только оптом, но и в розницу.

Особая роль в этих процессах деформирования массового сознания принадлежит средствам информации, выполняющим зачастую функцию своеобразного импрессарио, сочетая обязанности и рекламного агента, и продюсера. Если в 30-е годы стала очевидной беспримерная значимость радио в индуцировании массовых психических состояний (пресловутая радиопо­становка «Война миров» по роману писателя-фантаста Г. Уэллса в США, вызвавшая панику в нескольких штатах страны), то после Второй мировой войны эту же миссию, но с гораздо более выраженным эффектом, подхва­тило телевидение. В коммерциализованных странах главная роль в этом принадлежит коммерческой рекламе, инсталлирующей в массовом сознании перцепты-химеры благодатных, но не всегда доступных образцов ве­щей на основе предлагаемых потребительских товаров (от образца вне­шности до стиля жизни), обусловливая тем самым требуемые поведенчес­кие или когнитивные рефлексы.

В странах с неразвитыми товарно-денежными отношениями в качестве такого потребительского продукта-товара предъявляется поэтому персонаж, которому приписывается носительство благодати. Как потребление соответствующих изделий, рекламируемых в коммерческой передаче, придает потребителю хотя бы частицу высоких достоинств, присущих тем, кто ими щедро наделен в силу обладания рекламируемыми ценностями (от косме­тики до марки автомобиля), так же и потребление благодати, исходящей от целителя, щедро «заряжающего» этой благодатью даже водопроводную воду в стакане перед телевизором, сообщает ее потребителю хотя бы час­тицу благости, отделяя его или ее от прочих смертных. Понятно, что такой персонаж-товар должен быть соответственно упакован и представлен.

Поэтому если в начале века воздействие на массовое сознание со стороны подобных персонажей предполагало ярко выраженную идентификацию с именами, представленными в этносе, населяющем свою территорию, эксп­луатируя тем самым «плоть от плоти» и «кровь от крови» (ср. пролетарские псевдонимы), то в наше время вовсю эксплуатируется миф вненаходимости персонажа, выступающего в роли фигуранта в подобном воздействии. Миф вненаходимости означает не что иное, как непринадлежностъ, отсут­ствие тождественности, оторванность от пространственной, временной, эт­нической, профессиональной, социальной и иных идентификаций фигуранта. Этот миф реализуется либо путем изъятия фамилии (ведь фамилия Давиташвили, дает явное указание на происхождение), либо имени (просто «доктор Кашпировский»), либо если имя и фамилия предъявляются, то в ход пускается стандартная легенда о доисторическом (якобы ассирийском, чуть ли не шумерском) происхождении фигуранта, что так же смешно, как если бы некий киевлянин стал доказывать, что он родом из старинного племени древлян, а гражданин Израиля утверждал бы, что происходит из древнего ханаанского рода. Вненаходимость и вневременность по отноше­нию к публике – вот что диктует сочетание несочетаемого (Юрий Лонго, Алан Чумак). Вненаходимость и внекаузальность «целителя-ясновидца», подчеркивающие отсутствие всякой реальной связи с обычными людьми, предназначены для той же роли, какую в античном театре играл «Deus ex machina», внезапно появляясь в определенный момент представления как символическое воплощение воли рока.

Генезис явления массового целительства, таким образом, прозрачен: тонкая пленка, чтобы не сказать мыльный пузырь рационализированного репрес­сиями и террором общественного сознания лопнула, и под оболочкой, рас­цвеченной переливающимися идеологемами «светлого будущего» обнаружилось кишащее месиво суеверий, предрассудков, страхов и несбыточных чаяний. Лишенная собственного «Я» особь, именовавшаяся на фабрике идеологического производства изделием «советский человек», оказалась на поверку дохристианским варваром, всецело находящимся в плену инфан­тильно-магического сознания. Сознания, не различающего слово и реаль­ность. Сознания, в котором господствует не сила мысли, а сила заклина­ния. Не авторитет знания, а авторитет покорности. Не логос просветлен­ного истиной чувства, а ритм и жест экстатических состояний шаманов от эстрады.

И вот, когда на это кишащее месиво из предрассудков, страхов и смутных ожиданий налетели, подобно стаям ворон, еще и проповедники, миссионеры разных мастей и фасонов со своим нехитрым спиритическим колониальным товаром, стало окончательно ясно: если сон разума рождает чудо­вищ, то его запрет рождает химеры.

Колдуны, экстрасенсы, белые и черные маги, гадатели на картах Таро и простые прорицатели по вдохновению, агитаторы от разношерстных сект и всевозможные ряженые – от атаманов до кришнаитов – появились по­добно шекспировским пузырям земли среди разлагающегося социума, пы­таясь отнять последнюю копейку у ограбленного, растерянного и озлоб­ленного населения в обмен на обещание «избавить» «исцелить» и «возро­дить». Но особое место среди сонмища новоявленных спасителей заняла, конечно, фигура «народного целителя», так сказать, фольксхилера.

Чтобы понять этот феномен в его сокровенной сути, в способах его явле­ния миру, вспомним этапы институционализации: появление курсов «народных целителей», открытие аптек «народных фармацевтов» и, наконец, апофеоз тенденции – создание в столицах стран СНГ «Институтов народной медицины». Таким образом, «народное целительство» было институционализировано как особый вид официальной, санкционированной государ­ством деятельности, сертификат на право которой является своеобразной акцией, приносящей дивиденд от хилерских услуг. Государство получает доход от продажи этой акции очередному «целителю», засвидетельствовавшему право на ее покупку справкой о прослушанных курсах, которые уже получили свой доход от инвестированных в них средств, выкроенных бу­дущим «целителем» из семейного бюджета. Далее хилер получает доход от продажи своих телодвижений. А легковерные граждане вкладывают день­ги в мечту об исцелении, правомочность которой гарантируется заверен­ным печатью отказом государства признать свою ответственность за душевное и телесное благополучие своих граждан. Как говорится, выгодно всем. Экономический секрет институционализации этой деятельности со­стоит всего-навсего в превращении ее в простой, «как правда», сравнитель­но честный бизнес, ничем не отличающийся, к примеру, от брачного или игорного, где эксплуатируется призрачная мечта (внезапно разбогатеть) и более или менее выраженное влечение к острым ощущениям. Единствен­ной реальностью во всей этой фантомной деятельности выступают два скромных денежных потока. Первый составляют инвестиции будущих хилеров в коммерческие курсы и ведомство госаппарата, санкционирующие право (и это их бизнес) на организацию второго потока – из кармана легковерной публики в карман хилера (и это его бизнес).

Но что же в данном контексте означает эпитет «народный»? То, что это прилагательное не просто определение, а именно эпитет, т.е. слово, несу­щее некий эмоционально насыщенный смысл, сомнений не вызывает. Так же, как и то, что этот советизм – всего лишь продолжение однообразного ряда идеологом конкретного исторического периода: «народный артист», «народный поэт», «народный судья», «народный заседатель», «народный учитель», «народный депутат» и даже, кажется, «народный академик» (применительно не то к дедушке Мичурину, не то к овощеводу Лысенко). Идео­логический смыл данного определения во времена вначале «классового», а затем «общенародного» социализма означал: «облеченный доверием и пользующийся признанием народа», т.е. той группы людей, которые оли­цетворяли собой государство.

Вынесем семантику эпохи за скобки и рассмотрим это определение не через идеологические линзы. Может ли быть «народным» физик или матема­тик? Хирург или системотехник? Были ли «народными» певцами «Битлз» и является ли «народным» артистом Лючано Паваротти? Ответ очевиден. Кто же может стать «народным» и каковы достаточные и необходимые условия появления на свет Божий подобных креатур?

Подсказка содержится в природе отношений субъекта и объекта оценивания и в выборе предмета оценивания. Стоит только оценить деятельность не во всей ее полноте, не в единстве содержания и формы, а выделить для оценивания одну лишь форму или одно лишь содержание, и мы полу­чаем шаблон: народный – антинародный, абстрактный – реалистичный, классовый – общечеловеческий и т.д. Манипулируя этими полюсами кон­структа, субъект деятельности оценивания волен упражняться в нехитром искусстве идеологического произвола. Стоит лишь зафиксироваться на способе трактовки предмета деятельности, а не на способах самой дея­тельности с предметом – и мы получаем алгоритм порождения клишированного сознания, при котором сохраняется исходный конструкт, но изменяются его полюса. «Народный целитель» поэтому есть всего лишь точ­но такой же частный продукт этого алгоритма, каким является клише «юный шевченковец», образованное путем изменения одного из компо­нентов в конструкте «юный: ленинец, мичуринец, стахановец, буденновец» и т.д., и т.п.).

До тех пор, пока будет существовать прежний тип общественного созна­ния, явленный в конечном множестве жестких конструктов, подобно лек­сикону Эллочки-Людоедки, до тех пор социум будет биться головой о жесткие схемы значений и смыслов, буквально не понимая того, к чему не подобрана готовая формула трактовки или, хуже того, «понимая» действительность так, как ее трактует клишировавший сознание конструкт.

Общественное поведение и общественное сознание находятся в отношениях взаимообусловленной детерминации. Сознание социума, являясь конгломератом различных слоев и форм общественного сознания, интериоризуясь так или иначе индивидом в процессе его социализации, диктует ему ту или иную технологию проживания жизни. И наоборот: стиль жизни оп­ределяет индивидуальное сознание. На уровнях, предшествующих соб­ственно персонализации, т.е. на инфантильно-магическом, фидеистско-мифологическом, обыденно-житейском, политико-идеологическом и даже профессионально-технологическом, социализированный индивид, по определению, не может покинуть пределы обитания, заданные ему его сознанием. Так, для носителя инфантильно-магического сознания подлинным обиталищем является толпа. Для носителя сознания фидеистско-мифологического – община: Обыденно-житейского – семья. Политико-идеологическо­го – партия, группировка. Профессионально-технологического – корпорация. Каждое такое психосоциальное образование есть производное от образа жизни, в свою очередь, производного от преобладающего уровня, слоя сознания социализированного индивида как его носителя. По-видимому, лишь собственно персонализированный индивид, т.е. тот, который смог не просто интериоризовать ту или иную форму, тот или иной слой обще­ственного сознания, но выработать свое собственное сознание, простран­ством существования которого является личностно-экзистенциальная приобщенность к высокой человеческой культуре во всей ее многогранности и глубине, способен избрать и свой собственный способ бытия.

К какому же сознанию и к кому собственно обращены усилия «народных целителей'? Безусловно, прежде всего к инфантильно-магическому со­знанию, т.е. к сознанию толпы. Даже если они обращены к отдельно взя­тому индивиду, они обращены к нему как к представителю толпы. Пого­ворка гласит: каков поп, таков и приход. Но верно и обратное утвержде­ние: каков приход, таков и поп. Как известно, чтобы лечиться, необходим некоторый ресурс здоровья. Равным образом, чтобы лечиться у психоте­рапевта, необходим некоторый запас интеллекта. Для примитивных, арха­ических структур сознания, в основе которых преобладает активность подкорковых структур, интеллектуально посильным оказывается прими­тивное же, в сущности магическое суггестивное воздействие. Именно поэтому, откликаясь на чаяния и представления примитивного сознания, народные умельцы от целительства определяют содержание своей деятель­ности не знающим преград лозунгом: «Лечу от всего». Начиная от супру­жеских измен и злых соседей и заканчивая бесплодием и онкологией. Лучшей аллегорией для главного действующего лица балагана абсурда был бы образ Панацеи Ходячей.

Но каковы же основные приемы и ухватки кулибиных от психотерапии?

В основе своей это гипнотическое или парагипнотическое воздействие на представителя публики, индуцирующее у последнего измененное состоя­ние сознания, т.е. транс, что, в свою очередь, приводит к релаксации, снятию напряжения, активации нарциссических витальных потребностей. Арсенал приемов здесь невелик: представление себя самого как существа не от мира сего – «целительница Ирина», «магистр Мексиканского ордена колдунов» (см. выше о псевдонимах); взятие страждущего на испуг («Вам сделано – «пороблено» – на смерть»); демонстрация крайней бесцере­монности и брутальности в словах и жестах, что индуцирует транс у пуб­лики в силу самой непереносимости подобной грубости социальным инди­видом («Ср...ть я хотела на нечистую силу»); нагнетание напряженности и подчеркивание собственной проницательности («Да у вас прямо гроздьями проблемы висят»); использование суггестивных метафор из псевдофизического и псевдотехнического языка («Пробито энергетическое поле») или высказываний с заведомо неясной семантикой («Захваченность чужим астралом»). Одним из наиболее действенных приемов является сообщение несчастному содержания его переживаний, в частности, в форме стилизованного народного плача («Знаю, знаю, о чем болит душа. Об ней, о змее этой бессердечной тужишь»), но абсолютный верняк – что происходит с очень высокопоставленными пациентами, – это рассказ пациенту о недавних со­бытиях, происшедших в его жизни, чаще всего случающийся, когда собы­тия происходят в квартире .

Подобные высказывания, индуцирующие трансовые состояния, предваряются или сопровождаются набором определенных жестов, своим происхождением, по всей вероятности, обязанным гипнотическим пассам: приближением-удалением ладони от пациента, верчением чем-то наподобие изогнутой велосипедной спицы (так называемое «замеривание энергетического поля»), параллельными или перекрестными движениями ладоней, плавными и успокаивающими. Предельно напряженное и сосредоточенное лицо «целителя» своей ложнозначительной мимикой подкрепляет суггестивный аспект происходящего.

Иногда инструментальные средства воздействия вносят некое разнообразие за счет блестящих или горящих предметов, церковной утвари, мерных, идеомоторной этиологии, движений небольших конусообразных висюлек «маятник»). Стеклянные и металлические шары и шарики, горящие свечи, кресты да изображения святых из разных религий – вот, пожалуй, и весь арсенал «народного целителя» средней руки. У более технически продвинутых имеются компьютеры, даже ноутбуки, которые, впрочем, используются не с информативной, а с манипулятивно-суггестивной целью убедить человека в том, что его «биополе» «пробито» или «повреждено» в определенном внутреннем органе.

Индуцируя с помощью перечисленного арсенала приемов и средств состояние транса вначале у себя, а затем, по механизму внушения или зараже­ния, у пациента, хилер от народа (он же «био + энерго + инфо + психо + онто + терапевт») решает несколько задач психоэмоционального воздей­ствия. Он обеспечивает максимум внимательного и обихаживающего отно­шения-действия к пациенту; своим напряженно-сосредоточенным видом снимает у пациента чувство ответственности, невыносимое, как показали экзистенциальные философы и психологи, для человека толпы, и, доведя своего подопечного до гипнотического состояния, активирует у него ин­фантильное нарциссическое представление о своей собственной (пациента) неуязвимости («Со мной ничего плохого случиться не может, потому что это Я»). В совокупности все это создает чувство комфорта и воспроиз­водит регрессивное, уходящее в детство ощущение отцовско-материнской заботы и защищенности.

Речь, таким образом, идет об эксплуатации неотреагированных детских ожиданий, относящихся к сильным и добрым отцу и матери, способным за­щитить и уберечь от всяких житейских неурядиц.

Чувство комфорта и благодарности за пережитое во время сеанса, сопутствующий им инфантильный страх и преклонение перед могущественны­ми силами добра, ^олицетворенными в образе целителя, и составляют психологическую подоплеку хилерского трюка. Отдельный аспект деятельности хилеров – эксплуатация подавленного или вытесненного сексуального напряжения или же иного аффекта, либо сублимирующихся в экзальтированно-истероидную эмоциональную разрядку (истошные вопли, ругатель­ства, катания по полу), либо принимающих форму невротической привя­занности к фигуре «целителя» по типу трансфера. Здесь все определяется личностной типологией пациента и техникой работы целителя. Грубо го­воря, на сеансах молчаливых целителей индуцируется трансфер. На сеан­сах экспрессивно-говорливых – эмоциональная разрядка.

Ожидание чуда как невероятного и предельно приятного в своей непостижимости события срабатывает наподобие щелчка фотоаппарата – «и птичка вылетает».

Грустно, конечно, что она все еще вылетает: «на фоне Пушкина», на фоне Фрейда и Эйнштейна. Но такова уж особенность человеческой природы и человеческой психики. Люди хотят удовольствий и не хотят страданий. Они (мы?) готовы напрягаться лишь из крайней необходимости, и с радос­тью откликаются на любое предложение зазывал из разряда – быстро вы­играть, и не меньше миллиона, найти заморского мужа-бизнесмена и стать счастливой раз и навсегда, вылечиться сразу и от всего. Балаган абсурда вечен. Но стоит ли покупать в него билет?

Бондаренко А.Ф.Метатеоретический контекст психологической помощи / в кн. А.Ф.Бондаренко Психологическая помощь: теория и практика. – Изд. 3-е, испр. и доп. – М.: Независимая фирма «Класс», 2001. – С. 317-326.

Метапсихологический контекст психологической помощи

 В статье поставлена проблема метапсихологических детерминаций содержания, назначения и психотехнических возможностей психологической помощи. Автор проблематизмрует сложившиеся стереотипы понимания сущности психологической помощи и отмечает необходимость рефлексии роли психолога-психотерапевта с социотехнических позиций, с учётом необходимости выбора нравственной позиции истины и добра.  

Как известно, термин “метапсихология” принадлежит З. Фрейду. Причем у З. Фрейда содержание и объем понятия, зафиксированного этим термином, аналогичны соответствующему философскому “метафизика”. Метапсихология, как и метафизика, – все то, что находится за пределами, доступными непосредственному эмпирическому опыту или теоретическому исследованию, но влияющее на опыт и определяющее его.

В дальнейшем, правда, З. Фрейд уточнил этот термин как охватывающий теоретические аспекты основанной им науки психоанализа: “Я называю метапсихологическим представлением – писал он – описание психического процесса в его динамических, топических и экономических отношениях” . Не вдаваясь в детали, полагаю, можно было бы сделать следующее обобщение: у Фрейда метапсихология – термин, с помощью которого он отделял свою парадигму (психоаналитическую) от современных ему эмпирических и теоретических построений (ассоциативизм, функционализм, интенционализм, социологическая психология и т. д. ), в которых предмет исследования или объяснительные модели были даны или подразумевались в качестве доступных экспериментальному исследованию и относительно легко выявляемых величин.

Так вот, в контексте, в котором будет употребляться этот термин (“метапсихологические”), речь пойдет не о плоском понимании сентенции “бытие определяет сознание” Маркса и не о “подсознание определяет поведение” Фрейда, а о специфических сращениях – кентаврах, по выражению Мамардашвили, сплавляющих воедино бытийный (социальный, конституциональный, психосоматический, событийный) и ментальный (идеологический, культуральный, этический и парадигмальный) контексты социального и личностного бытия, влияющие на специфику проектирования и выстраивания отношений с миром и с собой, именующихся психотерапией.

Первая часть моей мысли, оформившейся за годы, отданные личностной терапии, состоит в том, что, возможно, концептуального аппарата, используемого в современной отечественной психологии, недостаточно для понимания и объяснения существа и назначения психологической помощи.

Вторая часть этой же мысли заключается в том, что само содержание категории понимания в отношении к существу, сущности психотерапии проблематично.

Чтобы не быть голословным, приведу несколько собственных наблюдений, помноженных на n-ную степень повторяемости.

• Если клиентка жалуется на то, что ее свекровь – ведьма, не мешает поинтересоваться психиатрическим статусом ее супруга. Ибо шизофрения полиморфна, а психозы, в свою очередь, чреваты психогенией.
• Если клиент жалуется на то, что мысли о любимой, но недоступной женщине упрямо преследуют его, стоит обратить внимание на его социальный статус и поинтересоваться наркологическим.
• Если клиентка обращается к психотерапевту с просьбой сделать так, чтобы муж перестал ее раздражать, следует приготовиться к тому, что супруг здесь вообще не при чем.
• Если юноша или девушка жалуются на беспричинные приступы внезапной слабости, апатии, усталости от жизни необходимо вначале направить их к гастроэнтерологу и невропатологу, т. к. холецистит и давние травмы головы могут вызывать весьма неприятные переживания.
• Если клиенты сообщают вам, что после посещения экстрасенса у них улучшились отношения с близкими, следует прежде всего отметить их степень внушаемости и учесть, что истероидность – именно тот оселок, на котором проверяется профессионализм психолога, а затем уже пытаться или не пытаться выстраивать возможные терапевтические отношения.
• Если клиентка, вышедшая недавно замуж в третий раз, приходит с жалобой на то, что опять “внезапно” разлюбила нового супруга, можете не сомневаться: до сих пор она не нашла требующегося ей специалиста, которым в данном случае вполне может оказаться гинеколог-эндокринолог.

Я мог бы продолжить этот ряд примеров-обобщений. Но позволю себе остановиться и высказать следующее соображение. Обращение к психотерапевту может оказаться ошибочным, т. е. не по назначению. В случае подобных обращений также иногда начинается некая совместная деятельность, пусть с иллюзорными, мнимыми целями, но по форме строящаяся как психологическая помощь. Однако здесь как бы снимается вопрос об истоках и содержании психологической помощи, ибо слепой ведёт слепого... С другой стороны, обращение к психологу-психотерапевту может оказаться уместным и адекватным, а начавшаяся совместная деятельность – в высшей степени целесообразной. Вот тут-то и возникает вопрос: в чём, где искать истоки, основания этой психологической помощи, если, скажем, практика, сама реальность современной жизни их в себе не содержит?

Вообще, какими внепсихологическими детерминантами задается то или иное целевое направление (подход) психологической помощи? Возможно ли попытаться отрефлексировать внеситуативные и внепсихологические феномены, определяющие специфику выстраивания иллюзорной или же реальной психологической помощи?

В качестве некой исходной основы постижения природы “метапсихологических” детерминант я предлагаю выделить изначальную двоичность, двойственность любого явления и предмета, лежащую в основе многообразия и предметного мира, и, как показали в своих исследованиях гештальт-психологи, человеческого восприятия, а возможно, и познания в целом.

Позвольте обратить ваше внимание на тот несомненный факт, что эта, быть может, универсальная двоичность, бинарность, двойственность и природных явлений и, следовательно, психических структур (принадлежащих её величеству НАТУРЕ) свойственна, как доказательно показал Б. Ф. Поршнев, не только физическим явлениям (свет – волна и частица), но прежде всего человеческой психике.

По терминологии Б. Ф. Поршнева, дипластия, служащая предтечей выстраивания единицы как образа единого целого, проявляется, насколько мы можем судить об этом, и в известном законе Элькоста (всякое человеческое чувство в норме амбивалентно), и в известных ультрапарадоксальных состояниях ВНД, когда раздражитель одновременно и побуждает к какой-либо деятельности, и в то же время тормозит её. Эта двойственность, обобщенная в принципе дополнительности, зафиксирована в постклассических принципах индетерминизма и неопределённости, согласно которым на самом деле невозможно точно знать, что именно происходит в физической системе в данный момент.

В дипластии невозможно определить, какая из двух ипостасей является означающим, а какая означаемым. Они одновременно и то, и другое.

Чем сложнее то или иное явление, тем более явственно проявляется в нем эта “текучая”, неуловимая природа смысла. Чем менее сознание способно отразить сущность вещей и явлений, чем более погружено оно в жизнь “досмысла”, тем явственнее проявляется неуловимость подлинности и многозначность слов-терминов.

Возможно, одним из первых в европейской культуре мысли выявил подобную многозначность Платон. В его диалогах появляется слово “фармакон ”, которое обозначает одновременно и “лекарство”, и “яд”, и “колдовство”, соответствуя примерно русскому слову “зелье” . Платон, правда, сомневается в значимости лекарства, так как последнее, наряду с болезнью, покушается на жизнь и порождает новые болезни. Иное дело – гимнастика, тренировка!

“Фармакон” – символ неоднозначности, изменчивости, текучести, перехода (согласно гегелевским законам) одного качества в иное – есть ли он знак и признак психического, или он выходит за пределы психического, и является признаком и свойством самого мира, формируя и определяя, в свою очередь, самое психику и ее свойства?

“Фармакон”, этот лик оборотня, просвечивает через самые рациональные формы мышления. Но еще раз зададимся вопросом: отражает ли он специфику мышления или специфику мыслимого? Или же его сущность лежит вне ментальных процессов и подчинена социальным закономерностям формирования общественного сознания?

В самом деле, “фармакон” – это скользкая семантика терминов, метафор и идеологических клише: “воин - интернационалист” – он же никому ненужный солдат колониальной армии, “мирный атом вышел из-под контроля” – в то же время означает ядерную катастрофу с непредсказуемыми последствиями для миллионов людей, “траст” – с одной стороны “доверительное общество”, с другой – преступная организация для официального отнятия денег; “сберегательный банк – учреждение, где, якобы, сберегаются деньги, хотя и ребёнок знает, что если деньги где и можно сберечь, то уж никак не в этом месте, и т. д.

“Фармакон” – это и особые люди, вводящие в заблуждение восприятие. По своей онтологической природе – ряженые, когда совершенно невозможно понять, например, глядя на такого человека: это официальное лицо с высоким статусом, как его представляют, или же психоорганик, наркологический статус которого вызывает ассоциации отнюдь не с коридорами власти, а с коридорами соответственного диспансера. Или это оборотень, притворяющийся психооргаником и алкоголиком для того, чтобы выжить, а на самом деле он – нечто иное. Дизъюнкция “или” возникает именно потому, что сознание отказывается совместить несовместимое с его логикой, но существующее в действительности.

“Фармакон” – это и особые явления, особый событийный ряд, когда, например, Чечня (Ичкерия) рассматривает себя как независимое государство, но приемлет дотации России, а Москва рассматривает Чечню как неотъемлемую часть России, но в то же время приемлет отдельного президента, МИД и т. д.

Или когда на защите диссертации трудно понять, что происходит: диссертант защищает диссертацию или специализированный совет защищает диссертанта от его диссертации?

Или когда людям назначена “заработная плата”, размер которой не позволяет содержать даже домашнее животное, но в то же время эту заработную плату им не выплачивают, а люди, фактически существуя без этой бесполезной заработной платы, требуют её выплаты, хотя и знают, что она не будет выплачена, но продолжают ходить на службу, как если бы она давала им возможность жить и т. д.

Что же это за ситуации? Это ситуации бессмыслицы, абсурда, невыполнения условий логики, более того – глумления над обычной логикой. Но почему и общественное, и личное сознание терпит эти абсурдные “досмыслы”? Какой же логикой объясняется эта ситуация? Исследования палеопсихологов свидетельствуют о том, что бессмыслица в глубоком прошлом вызывала у людей трепет. Да что там в глубоком прошлом! Достаточно вспомнить, что совсем недавно для обозначения действий, противоречащих здравому смыслу, т. е. нормальной человеческий логике, употреблялось наделённое неким священным статусом слово “диалектика”. “Диалектический” означало не что иное, как “неразумный” или “внеразумный”, но именно поэтому имеющий некий высший мистический смысл. Условия, сформировавшие привычку к восприятию неразумного как разумного в результате принудительной, обусловленной внешними воздействиями атрибуции, есть то внепсихологическое основание подобной “диалектики”, которое позволяет избегать когнитивного диссонанса. Можно предположить, что неспособность к когнитивному диссонансу есть свойство репрессированного сознания. Существование “фармакона”, таким образом, является, в сущности, следствием и условием такого уровня функционирования общественного сознания, при котором оно лишено свободы непосредственного, не деформированного (террором ли, страхом ли репрессий, давлением ли обычая, ритуала, конформизма толпы и т. п.) отражения действительности. Ментальный ”фармакон” есть признак несвободы от безустановочного восприятия, т. е. признак рабства.

Химеру “фармакона” порождает рабское сознание. Фокусы восприятия вызываются страхом наказания за свободное видение происходящего. Но сам страх насаждается “фокусниками”, распоряжающимися средствами принуждения других к сохранению в восприятии химерической картины действительности, подлинное имя которой – царство теней. Ведь фигура колдуна, ряженого может существовать только в химерическом пространстве искаженного страхом ли, страданием ли, опьянением ли восприятия . Однако, как известно, колдунов чествовали только до тех пор, пока они справлялись со злыми духами. Если же деятельность колдуна (“фармакос” в древнегреческом полисе) оказывалась бесполезной, его попросту изгоняли и даже убивали.

Иначе говоря, когда людям становилось невмоготу, они стремились избавиться от “фармакона”, восстановить соответствие вещей заданному ими смыслу и наоборот, соответствии смысла природе вещей . К сожалению, насколько могу судить я, в нашей современной жизни пока ещё происходит не очищение от “фармакона”, а в буквальном смысле отравление им.

Как практикующий психолог со своим профессиональным видением и личных, и общественных ситуаций, я ощущаю, что и социум, и человек задыхаются, мечутся между полюсами двойственности, создающими ту метапсихологическую реальность, в которой погибает подлинность и процветает “фармакон”. Вот только несколько очевидных, думаю, не только для меня, тенденций, влияющих на нас, определяющих социально-психологический, личностный и многие другие контексты человеческого бытия.

Это оппозиции, в которых происходит дихотомия человеческого сознания, его разложение и перерождение в “фармакон” в том значении, которое противоположно сознанию в его понятии. И разъятое на взаимоисключающие тенденции, отражающие процессы в действительности, сознание не приходит к мучительному, но креативному когнитивному диссонансу, а замирает как расчленённое тело.

Наблюдаются такие тенденции – с одной стороны:

• Возрастания всеобщей прозрачности и наблюдаемости социальной и личной жизни (видеокамеры в общественных местах, телерепортажи чуть ли не со стола родильного зала, видеоаппаратура с рентгеновским эффектом и т. д.).
• Стремления к жизни в согласии со строжайшими нормами (религиозными, семейными, нравственными, профессиональными и т. д.).
• Стремления к поиску своей подлинной человеческой сущности, личностной и внеличностной (в культуре, истории, семье, профессии).
• Поддержания чистоты, подлинности природы в самом широком смысле: создание заповедников, регенеративных биосистем, оберегание редких пород животных и т.д. .
• Стремления к персонализации, обретению собственного лица, собственного понимания жизни мира и себя в ней
• Стремления к истине как неискаженному отражению тенденций и явлений.
• Оставления за собой права на открытость детерминаций, поиск и вертикальной (телеологической) причинности бытия и её вероятностной и детерминистской форм.
• Благоговение перед жизнью, борьба с тяжелейшими заболеваниями, абортами и т. д.

С другой:

• Нагнетание мистификации (фабрикация тайн, непонятных явлений, мистических происшествий, реклама хилеров, ясновидящих, астрологов и прочих шарлатанов).
• Стремление нарушать все и всяческие нормы и утверждать нормы, свойственные неким экстремистским, в том числе криминальным, меньшинствам в качестве всеобщих.
• Тенденции к скороспелым идентификациям себя с любой могущественной организацией, будь то церковь или государство, лишь бы избавить себя от бремени свободы и ответственности, т. е. отказ от личностного бытия.
• Засорения природы, выведение функциональных ублюдков типа бультерьеров, клонирование, гидропоника, разорение естественной среды обитания целых этносов и т. д.
• Деперсонализационной индустрии (“звезды”, “топ-модели”, “гуру” и т. д.).
• Тенденции к “истине комфорта”, удобства, т. е. к инструментальной или конвенциональной “истине”.
• Исключения высокой, теле- и теологической причинности и падение в хаос низких истин и низких мотиваций.
• Создание разнообразного вооружения, средств массового поражения, хронические войны и т. д.

Возникает вопрос, методологический ли, экзистенциальный ли: каково место психологической помощи и каковы обязанности психолога-терапевта, болтающегося в пучине этой вязкой, не клокочущей, но булькающей клоаки? Кому и чем он (мы) может помочь, если эти тенденции-процессы носят даже не формирующий а, я бы сказал, органолептический характер? Если сегодняшний мир живет под знаком “фармакона” не в смысле излечения, а в смысле перерождения.

Не является ли, кстати, современным символом “фармакона” голограмма? Не является ли подобным символом виртуальная реальность? Способно ли развитие технической мысли само по себе освободить человека от власти иллюзий или всё же решение этой задачи предполагает недюжинные усилия прежде всего нашей науки, психологии? Усилия, требующие мужества интеллекта и зрелости чувств.

Кого мы выбираем в качестве референтных фигур – Фрейда, заставляющего открыть глаза, или Эриксона, приглашающего их закрыть. Не проявляется ли в этом выборе сущность нашей не только профессиональной, но и экзистенциальной позиции – в пользу Разума или в пользу Иллюзии?

Я позволю себе задать ещё несколько вопросов.

Чем бы мог психолог-психотерапевт помочь Мастеру? Маргарите? Их прототипам?

Мог бы (и как) он помочь жертвам и палачам сталинских судилищ? Гитлеровских концлагерей? Неужели только так, как помог своим детям великий Януш Корчак?

Способны ли мы, психологи, снизить уровень жестокости, например, нашей школы, нашего социума, не говоря уже об уровне неуважения к жизни человека?

Как и чем мы можем помочь очиститься от “фармакона” под названием “подделка”, учитывая, что само по себе знание действительности не освобождает от действительности?

Не является ли главной целью психологической помощи прежде всего восстановление у человека естественной способности к свободному осмыслению себя и мира и на этой основе восстановление его личной, авторской свободы в проектировании своей жизни? Не является ли вообще проблема личной и, следовательно, общественной несвободы центральной для современной проблематики психологической пом

Бондаренко А.Ф. Тройка, семерка, туз / в кн. Бондаренко А., Петкова Т. «ЖЕНСКИЙ ЖУРНАЛ» представляет: «Беседы с психологом». – Киев: ООО «Издательский дом «Свет», - 2003. – С. 78-83.  

ТРОЙКА, СЕМЕРКА, ТУЗ

 С первыми зимними деньками в воздухе запахло Рождеством, Новым Годом и - таинственными гаданиями. «Желаю знать, что будет!» - и вот уже блестят глаза, и прерывается голос, и шуршат карты (а, может, это шуршит юбками цыганка, от которой ждут откровений?)

Стоит ли верить пророчествам, бояться сглаза и строить свою жизнь по гороскопам? Об этом Татьяна ПЕТКОВА беседует с доктором психологических наук, профессором Александром БОНДАРЕНКО.

 Татьяна ПЕТКОВА: Что-то я не припомню мужчин за этим увлекательным занятием – гаданием либо столоверчением. Наверное, сильный пол стесняется заниматься такими «глупостями» или им просто неинтересно заглядывать в будущее?

Александр БОНДАРЕНКО: С овременный французский философ Р. Кайуа исследовал игры, в которые играет человечество, и пришел к выводу, что основных типов игр всего четыре: «Борьба» (различные соревнования, конкурсы, экзамены), «Мимикрия» (куклы, театр, шарады, ритуалы), «Жребий» (карты, кости, рулетка) и «Головокружение» (пророчества, предсказания, гадания). Нас сегодня интересуют два последних типа – «Жребий» и «Головокружение», потому что эти игры построены на подсознательном желании каждого человека докопаться до смысла собственной жизни. Следует заметить, что к азартным играм больше склонны мужчины, они любят определять свой жребий, делать ставку на счастливый случай. А вот «головокружение» - женская игра. Впрочем, это вовсе не значит, что мужчины не хотят заглядывать в будущее или что они совсем не интересуются прогнозами и гороскопами. Но все-таки страсть к гаданиям и предсказаниям больше свойственна прекрасному полу.

Причем эти игры абсолютно не связаны с научно-техническим прогрессом. Гороскопы и гадания будут присутствовать в нашей жизни всегда, сколько бы мы генов не открыли и сколько бы планет не исследовали. Интерес к предсказаниям – не социокультурное явление, а чисто психологическое – непреодолимое желание заглянуть за грань неведомого. И многие люди стыдятся этой своей страсти, никому не рассказывают о том, что они посещают гадалок и строят свою жизнь исключительно по гороскопам.

Т.П.: Точно так же, как есть люди, сильнее других поддающиеся гипнозу, наверняка есть психотип, который особенно увлекается гаданием и прочей мистикой. Александр Федорович, ну, ходит себе дамочка под покровом ночи к гадалке, выслушивает, томно вздыхая, ее рассказы о принцах и богатстве – что в этом плохого?

А.Б.: Один человек с удовольствием поиграет в футбол, другой посетит сауну, третий – с не меньшим удовольствием раскинет карты или прочитает гороскоп. Главное – не перевести любовь к гаданиям из разряда невинного личного удовольствия в руководство, как жить. Ведь на самом деле стремление узнать будущее – не более чем особая форма развлечения. Точнее, сублимация тайных детских желаний подглядеть запретное. Все эти сеансы спиритизма, манипуляции с зажженными свечами и изучение кофейной гущи означают для взрослых людей, в особенности для женщин, просто игру, развлечение вроде аттракционов. Хотя, к сожалению, в последние годы очень многие женщины ударились в мистику, астрологические прогнозы, всевозможные гадания – и для них это уже серьезно. Хорошенькое развлечение, если женщина не выходит из дома, потому что в гороскопе сказано «Берегитесь трамвая», или подает на развод с любящим ее супругом только по одной причине: гадалка пообещала ей замужество с миллионером!

Если говорить о психотипе, то это женщины с крайне слабым «Я», неуверенные в себе и, как правило, несчастливые. Внушаемость женщины тем сильнее, чем хуже ее эмоциональное состояние. Если ты не можешь сама себе выстроить смысл жизни, тогда тебе хочется этот смысл угадать или, что гораздо хуже, узнать его у других. Отсюда – вера в вещие сны и всевозможные предсказания.

Т.П.: А как же тогда объяснить, что множество предсказаний сбывается? Вот два примера из жизни. Много лет назад одну мою однокурсницу, 16-летнюю девочку, остановила на улице цыганка. Она не требовала у нее денег и украшений. Просто подошла и сказала: «Твои мужчины – на букву «А». Повернулась и ушла. Первый мужчина однокурсницы был Артем. Потом она встречалась с двумя Александрами, Алексеем, Антоном и татарином Амиром. Руку и сердце ей предлагали Андрей и опять же Антон. За Антона она и вышла замуж, в конце концов. И второй пример. Одному мужчине предсказали, что он встретит на юге свою жену, и ее будут звать Виолетта – согласитесь, очень уж конкретное и редкое имя. Так и вышло: в Бердянске этот парень познакомился с москвичкой Виолеттой, и они женаты уже лет десять….

А.Б.: Видите ли, мы помним те предсказания, что сбылись, и с замиранием сердца пересказываем их друг другу. Но, уверяю вас, сбывается настолько ничтожная часть прогнозов, что она никак не влияет на общую картину «правдивости» выводов гадалок. Случаи, о которых вы рассказываете, ничего общего с ясновидением не имеют. На самом деле это не что иное, как самоподкрепляющееся пророчество, есть такое понятие в психологии. Сама того не осознавая, ваша приятельница обращала внимание только на мужчин, чьи имена начинались с «А». И ваш знакомый, случайно встретив свою Виолетту, тут же влюбился в нее, потому что он уже был готов к этой встрече. Как ни смешно, если бы ее звали Галя или Люба, вполне возможно, он бы прошел мимо своей судьбы.

Расскажу похожий случай из жизни своего приятеля. Он был в длительной командировке во Львове, куда-то звонил и ошибся номером. На том конце сняла трубку девушка с приятным голосом. У моего приятеля завязался с ней телефонный роман: они перезванивались каждый вечер, болтали часы напролет. Девушку звали Ниной. Так получилось, что парень оказался в гостях у одной львовской предсказательницы и рассказал ей о необычном романе. Та торжественно сказала: «Не упусти ее. Нина – твоя судьба, ты женишься на ней». После такого предсказания мой приятель назначил Нине свидание. Когда он увидел девушку, понял, что гадалка была права – короче, он влюбился по уши, застрял во Львове еще на пару месяцев и, в конце концов, повел барышню в загс. И только в загсе оказалось, что его избранница – вовсе не Нина, а ее подруга Катя, которую Нина прислала вместо себя. Сначала Катя хотела признаться в «подлоге», но, видя чувства парня, не решилась и упустила момент. А потом и сама влюбилась. Сегодня эта пара спокойно себе живет, растит детей и не вспоминает о предсказании гадалки.

То есть, на самом деле цыганка или предсказательница не видят ваше будущее – они вас программируют на определенные события. Хорошо, если это положительные события, а если нет? Мы с вами знаем много случаев, когда тому или иному человеку гадалка предсказывала смерть в конкретном возрасте, и человек умирал. Как это объяснить? Да все тем же слабым «Я», неуверенностью в себе, когда человек верит прогнозу «свыше» и долгие годы живет с программой «Я умру в 30 (25, 45…)» Такая программа – страшная вещь, ведь, когда говорят: «Словом можно убить», имеют в виду именно вербальные, словесные «кодирования» на неудачу, болезнь, смерть. Тот, у кого психологическая защита сильная, отмахнется от неприятного предсказания и забудет о нем. А другой поверит. И, знаете, психотерапевту порой очень трудно разубедить клиента в том, что свою жизнь он запрограммировал сам.

Помните, у О’Генри есть рассказ о тяжелобольной девушке, которая, глядя на деревце в окно, сказала: «Я умру, когда упадет последний листочек»? И вот она лежала, прикованная к постели, и смотрела на опадающую листву. Вскоре на дереве остался лишь один листочек, который никак не хотел опадать, держался всю зиму, и девушка, наконец, выздоровела. А ведь это ее друг- художник нарисовал листок и крепко привязал его к ветке: чтобы «распрограммировать» любимую и заставить ее выздороветь.

Мне вспомнились сейчас два случая из практики. Это женщины, которые слепо верили в то, что их мужчины – единственно возможный вариант личного счастья. Одна живет в неудачном браке, вечные ссоры, детей нет, супруг ей изменяет со всеми вытекающими отсюда гинекологическими последствиями. В общем, развод был бы избавлением. Но нет: «Десять лет назад мне гадалка сказала, что мужчина и дождь – это залог моего счастья». А с мужем она познакомилась, как назло, в сильную грозу. И тут же решила, что этот человек послан ей высшими силами. Она изо всех сил за ним ухаживала, женила его на себе, но жизни все равно нет. И разводиться не хочет. Представляете, сколько дождей поливает земной шар? И сколько мужчин можно встретить в ливень? А женщину как «перемкнуло»: это он, и все тут. Потому что какая-то гадалка так сказала.

Вторая клиентка никак не могла отпустить от себя своего любимого, хотя она его уже давно не любила, да и он ее: «Понимаете, мы же родились в одно и то же число, и оба в воскресенье, как я могу с ним расстаться?» Бог мой, на Земле живет шесть миллиардов людей и всего семь дней в неделе, представляете, сколько совпадений в датах рождения и днях недели можно насчитать? Вместо того, чтобы проанализировать свою жизнь, как взрослые люди, женщины начинают объяснять события таким вот мистическим образом.

Т.П.: Мне кажется, что, выискивая тайный смысл и веря в чудесные совпадения, мы хотим создать сами себе иллюзию того, что все неслучайно. Ведь обидно думать: ну, не встретила бы я Петю, вышла бы за Васю. А Коля не увидел бы меня в тот вечер в кино, и женился бы на другой… Все-таки не хочется мириться со взаимозаменяемостью людей, которые тебя окружают. Вот и придумываем какие-то сказочные объяснения и убеждаем себя: «Нет, все неспроста, мы не могли не встретиться». Как вам понравится такое: одна девушка по фамилии Голошубова вышла замуж за мужчину только потому, что его фамилия была Шубодеров! Она восприняла их фамилии, как тайный знак. Это не хохма, а реальный случай, между прочим.

А.Б.: В общем-то, вы правы. Люди, особенно мечтательные, романтичные женщины, не хотят думать, что можно обрести счастье и с этим мужчиной, и с этим, и с тем… Куда приятнее осознавать, что «мы созданы друг для друга». Хотя известно, что и браки по расчету, без особых страстей и тайных знаков в виде молний и предсказаний колдунов бывают весьма крепкими и счастливыми. Скорее всего, вашей Голошубовой нравился Шубодеров, просто она забавное совпадение фамилий восприняла, как подтверждение того, что ее выбор правильный. Вот еще одна причина, по которой мы так любим всяческие предзнаменования: они помогают принять решение. Особенно, если решение важное, судьбоносное, и мы не знаем, как лучше поступить. Тогда возникает желание переложить часть ответственности со своих плеч на мистические силы. И начинается! «Вот если сейчас из-за угла выедет пять зеленых автомобилей, пойду на собеседование». Или: «Если встречу сегодня рыжего мужчину с черным котом, подам на развод». Самое смешное, что в жизни возможны всяческие совпадения, в том числе и пять зеленых автомобилей подряд или рыжий мужчина с черным котом. И, если знак «сработал», убедить человека в том, что это чистая случайность, невозможно.

Т.П.: Но ведь можно использовать веру человека в ясновидение и гадание положительным образом. Допустим, настроить его на удачу так: «Я ходила к гадалке, у тебя будет все хорошо, не волнуйся». Разве это не элемент психотерапии?

А.Б.: Безусловно! Только это воздействие должно быть очень конкретным. Ведь чем берут гадалки? Каким-то конкретным фактом, угаданным событием. Человеку мало услышать, что будет хорошо, ему надо четко знать: когда именно? Для программирования – как положительного, так и отрицательного – очень важны конкретные сроки. Знаете, когда ко мне приходят клиентки с матримониальными проблемами, трудно поддающиеся терапии, я использую такой «магический» прием: «Дорогая Светлана (Татьяна, Людмила), я ясно вижу, что вы выйдете замуж в течение ближайших полутора лет». И женщина, действительно, выходит замуж! Понимаете, наше сознание чрезвычайно хрупкая вещь, и мы все время ищем в посторонних событиях, чужих людях подтверждение тому, что все будет хорошо. Странные суеверия и тайные знаки – не что иное, как установка на позитив, которую человек дает сам себе. Или кто-то другой дает нам установку – и не всегда жизнеутверждающую. Вспомните, как вам бывало неприятно, когда сердобольная коллега, завидев вас в редакции, бросалась к вам со словами: «Ой, милая, я такой плохой сон про тебя видела…» И начинает рассказывать. Уходите, не слушайте, это не имеет к вам никакого отношения! А вот об эмоциональном состоянии коллеги говорит весьма красноречиво, но это ее проблемы.

Т.П.: Александр Федорович, но вы же не станете отрицать существование порчи, сглаза, когда женщина вдруг ни с того ни с сего заболевает, чахнет, у нее в жизни все рушится, а потом она находит у себя в квартире цыганскую иглу или мешочек с сушеными куриными лапками. А гадалка качает головой: «Вас сглазили». Получается, в этом случае нас программируют без нашего ведома, а значит, участия?

А.Б.: На научном языке «сглаз» называется психогения ,то есть травматическое переживание вследствие какого-либо психологического воздействия. Как мы уже говорили, у каждого человека своя степень психологической защиты от «нехорошего» слова или взгляда. У женщин барьер уязвимости очень низкий, особенно, если женщина мнительна, меланхолична или переживает какую-то психотравмирующую ситуацию. Если вы верите в «сглаз» – вас обязательно «сглазят», вот такое правило. Если вы подвержены психогении, рано или поздно почувствуете себя плохо. Причем вам будет казаться, что «поделали» без вашего ведома. Давайте поразмыслим вот о чем: по сути, у каждого из нас есть завистники и недоброжелатели. Если гадалка сообщает, что вас «сглазили», сразу же догадываетесь, кто бы это мог быть, и за что с вами якобы так поступили. Вас недолюбливает свекровь, злится, что вы забрали у нее любимого сыночка? Вот вам и повод для «сглаза», думаете вы, и любое недомогание объясняете происками свекрови. Соперница в сердцах бросила: «Все равно жить не будешь!» - и, если вы чрезмерно впечатлительны, вы ужасаетесь, неосознанно запускаете процессы самовнушения, и…послушно заболеваете! И так далее.

А все эти магические обряды вроде втыкивания иголок в фотографии или подбрасывания «заговоренных» предметов на самом деле никакой силы не имеют. Секрет знаменитых колдунов вуду – не в нанесении увечий восковым фигуркам, а в психологическом воздействии внушения в примитивных культурах на примитивный человеческий интеллект. Что касается нас, каждый человек ведь время от времени чувствует себя неважно. У каждого бывают черные полосы в жизни. А в плохом эмоциональном состоянии внушаемость возрастает. Если женщина подсознательно чувствует, что к ней кто-то плохо относится, потом заболевает, затем идет к гадалке и подтверждается страшная догадка о «порче» – все, ее душевное равновесие нарушено, так как еще раньше, до всего этого психологическая защита дала брешь. Как профессиональный психолог я утверждаю: сильному, уравновешенному человеку никакой «сглаз» не страшен. Когда вы идете мимо дома, и из-за забора на вас бросается пес – лает, брызжет слюной – вы же не принимаете его агрессию в свой адрес? Вы торопитесь уйти от злой собаки, и через пять минут забываете о ней. Точно так же следует вести себя с теми, кто вас «проклинает», «заговаривает» и «кодирует». Отойдите в сторону и забудьте. А если к вам на улице пристает цыганка, твердым голосом скажите ей четыре слова: «Отойди, а то почернеешь». Это хороший способ отвадить назойливую собеседницу. Кстати, гадалки всегда подтверждают «диагноз» порчи, так как снятие оной – их бизнес. Поэтому они будут говорить, что случай тяжелый, запущенный и требует длительного «лечения» (и немалых финансовых вливаний). Если же, как вашей однокурснице, «погадает» бесплатно, то здесь отстаивается, так сказать, корпоративный интерес: чтоб в следующий раз назначить цену.

Ну а любительницам гаданий я бы советовал не отказываться от своего развлечения в рождественские праздники. Только гадайте «безопасным» способом, не привлекая ясновидящих, которые берут за это деньги. Гадайте дома, в кругу семьи или с подружками, не придавая особого значения этой игре. Игры украшают жизнь. А играющая женщина – венец искусства жить. Во время такой головокружительной игры мы настраиваемся на что-то приятное, чудесное. Мы отдыхаем от работы, от проблем, наряжаем елку, покупаем подарки, ходим в гости. И гадания в этом контексте приобретают смысл установки на новую, лучшую жизнь. Разумеется, если мы сами настроены на хорошее.